Мария Сотская

Свежевыпеченный хлеб красиво разложен в плетёных корзинах в витрине, и он совершенно не пахнет: он никогда не пах, даже в тот день, когда мы съели половину буханки, пока добрались до дома. Тогда я радовалась, что очередное клише удалось воплотить в жизнь: вот мы несёмся по холодеющему проспекту, и в руках у нас хлеб в бумажной обёртке и ровно полкилограмма черешни, и мы будем счастливыми ещё примерно две недели, пять дней и два часа.

Я приехала домой, она накрыла меня одеялом и принесла мне чай, а потом мы смотрели одну из этих кулинарных передач, после которых хотелось печь что-то необыкновенное: желание сильное и потому никогда не пересекающее границы реальности.

Окно комнаты выходит на лоскутные крыши соседних домов; вдалеке за ними можно разглядеть собор — самый его купол. Трогательно маленький, он светится в полумраке, и объектив телефонной камеры улавливает только его тёп­лый свет, как от свечи.

Мне кажет­ся, что фильм — такой же свидетель нашего рас­ставания, как и город, соборы, крыши и все, с кем я не встретилась в эти дни.

Давид обнимает меня сзади за талию, и я думаю о том, какое это верное положение, почти незнакомое мне, вот так опираться на другого. Как неожиданно для себя я готова отдать за него многое. В темноте я не знаю точно, кто стоит за моей спиной.

Это значит, что текст перестаёт ощущаться как внеположенный предмет, продукт когнитивной и эмоциональной работы (хотя такая рабо­та, безусловно, ведётся). Текст начинает опознаваться в качестве среды, то есть изменчивой, постоянно развивающейся системы, своего рода лабиринта со множеством различных траекторией движения, входов и выходов и, разумеется, тупиков. Научиться обитать в этой среде, двигаясь по лабиринту, — означает освободиться от иллюзии подручности текста и от бессмысленного стремления его приручить, в хорошем смысле потерять страх. Разница здесь приблизительно как между дачным купанием в тазике с водой и плаванием в природном водоеме, будь то океан или речка. Расставание с тазиком и выход в стихию, буйствующую по своим собственным законам и призываю­щую к борьбе, — отправная точка литературного письма. Конечно, авторы то и дело хватаются за спасительный тазик, и потому язык этих текстов всё ещё находится в стеснённых обстоятельствах, скромно ищет себя. Но это, как часто бывает, вопрос времени, усилия и отважного любопытства ­— короче говоря, это опять вопрос любви.

Игривый, но долгий «rrr» в названии курса («Write Like a Grrrl») довольно точно символизирует работу, с результатами которой предстоит ознакомиться читателю сборника. Рычащий «rrr» — это звук, который порывает с писательским молчанием, это звук, с которого начинается свободная речь.

Сегодня пятница, и мы встречаемся у Чистых прудов. Давид согласен на любой план. Мы держимся подчёркнуто доброжелательно.
В подвальном баре заказываю нам комбо — две настойки и два сидра.

и я боюсь встретить знакомых. Я очень давно не видела наших знакомых.

— Понятно. А как вы думаете, зачем она существует?
— Просто так.
— То есть смысловой нагрузки какой-то она не несёт?
— Ну, а зачем существуют ёжики, например?