Smartfiction. Короткие рассказы по будням

smartfiction
smartfiction
Каждый будний день мы выкладываем один короткий рассказ. Когда читать: перед работой, в обед, вечером или на выходных, — дело ваше. Мы найдем удовольствие, а вы получите.
http://smartfiction.ru
Большая площадь старого города над Днепром заросла травой. Здесь было тихо и чинно. Над собором екатерининских времен вились ласточки. Проезжала, шурша по гравию шинами, коляска со старой барыней среди подушек, с бородатым кучером и бритым лакеем на козлах. Степенно стоял рослый городовой, и ветер с Днепра, пролетев над садами и парками, шевелил его роскошные подусники. Здесь все — даже почтительный прохожий — было похоже на старинные гравюры.
Так как погода стояла прекрасная, работники фермы пообедали быстрее, чем обычно, и отправились в поле.
Служанка Роза осталась одна в просторной кухне, где в очаге под котлом с горячей водой угасал последний огонь. Время от времени она черпала воду из этого котла и не спеша мыла посуду, поглядывая на два ослепительных квадрата, которые солнце отбрасывало сквозь окно на длинный стол так, что в них становились видны все изъяны стекол.
Морозным зимним утром Люсиль Эрол вошла в доусонский магазин А. С. Company и подозвала Смока Беллью к прилавку с галантерейными товарами. Приказчик в это время открыл дверь, ведущую на склад, и, несмотря на то что большая печка была раскалена докрасна, Люсиль поспешно надела снятые было рукавицы.
Яичная афера, Джек Лондон
Цветы последние милей
Роскошных первенцев полей.
Они унылые мечтанья
Живее пробуждают в нас:
Так иногда разлуки час
Живее самого свиданья.
А. С. Пушкин
Дорогой друг мой!
С болью в сердце принимаюсь я за перо, чтобы написать последние воспоминания о моем необыкновенно даровитом друге, м-ре Шерлоке Холмсе. В бессвязных и, признаюсь, не всегда удачных очерках я пытался описать кое-что из пережитого мною вместе с ним, начиная с нашей первой случайной встречи в периоде «Алого кабинета» и до того времени, когда своим вмешательством в дело о «Морском договоре» он несомненно предотвратил серьезные международные осложнения. Данным очерком я хочу закончить воспоминания и не прикасаться к событию, оставившему пустоту в моей жизни, все еще не заполненную в течение двух лет. Только недавние письма полковника Джэмса Мориарти, в которых он защищает память своего брата, заставляют меня изложить факты так, как они произошли на самом деле. Я один знаю всю правду и рад, что настало время, когда нечего больше скрывать ее. Насколько мне известно, о смерти моего друга появилось только три отчета: в «Женевском журнале» 6 мая 1891 года, в телеграмме Рейтера, помещенной в английских газетах 7 мая, и, наконец, в вышеупомянутых письмах. Причем первый и второй отчеты чрезвычайно кратки, а последний, как я сейчас докажу, совершенно извращает факты. Поэтому я обязан в первый раз сообщить о том, что произошло в действительности между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.
С болью в сердце принимаюсь я за перо, чтобы написать последние воспоминания о моем необыкновенно даровитом друге, м-ре Шерлоке Холмсе. В бессвязных и, признаюсь, не всегда удачных очерках я пытался описать кое-что из пережитого мною вместе с ним, начиная с нашей первой случайной встречи в периоде «Алого кабинета» и до того времени, когда своим вмешательством в дело о «Морском договоре» он несомненно предотвратил серьезные международные осложнения. Данным очерком я хочу закончить воспоминания и не прикасаться к событию, оставившему пустоту в моей жизни, все еще не заполненную в течение двух лет. Только недавние письма полковника Джэмса Мориарти, в которых он защищает память своего брата, заставляют меня изложить факты так, как они произошли на самом деле. Я один знаю всю правду и рад, что настало время, когда нечего больше скрывать ее. Насколько мне известно, о смерти моего друга появилось только три отчета: в «Женевском журнале» 6 мая 1891 года, в телеграмме Рейтера, помещенной в английских газетах 7 мая, и, наконец, в вышеупомянутых письмах. Причем первый и второй отчеты чрезвычайно кратки, а последний, как я сейчас докажу, совершенно извращает факты. Поэтому я обязан в первый раз сообщить о том, что произошло в действительности между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.
С болью в сердце принимаюсь я за перо, чтобы написать последние воспоминания о моем необыкновенно даровитом друге, м-ре Шерлоке Холмсе. В бессвязных и, признаюсь, не всегда удачных очерках я пытался описать кое-что из пережитого мною вместе с ним, начиная с нашей первой случайной встречи в периоде «Алого кабинета» и до того времени, когда своим вмешательством в дело о «Морском договоре» он несомненно предотвратил серьезные международные осложнения. Данным очерком я хочу закончить воспоминания и не прикасаться к событию, оставившему пустоту в моей жизни, все еще не заполненную в течение двух лет. Только недавние письма полковника Джэмса Мориарти, в которых он защищает память своего брата, заставляют меня изложить факты так, как они произошли на самом деле. Я один знаю всю правду и рад, что настало время, когда нечего больше скрывать ее. Насколько мне известно, о смерти моего друга появилось только три отчета: в «Женевском журнале» 6 мая 1891 года, в телеграмме Рейтера, помещенной в английских газетах 7 мая, и, наконец, в вышеупомянутых письмах. Причем первый и второй отчеты чрезвычайно кратки, а последний, как я сейчас докажу, совершенно извращает факты. Поэтому я обязан в первый раз сообщить о том, что произошло в действительности между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.
С тех пор как у проститутки Сашки провалился нос и ее когда-то красивое и задорное лицо стало похоже на гнилой череп, жизнь ее утратила все, что можно было назвать жизнью.
Это было только странное и ужасное существование, в котором день потерял свой свет и обратился в беспросветную ночь; а ночь стала бесконечным трудовым днем. Голод и холод рвали на части ее тщедушное, с отвисшею грудью и костлявыми ногами, тело, как собаки падаль. С больших улиц она перешла на пустыри и стала продаваться самым грязным и страшным людям, рожденным, казалось, липкой грязью и вонючей тьмой.
Наиболее характерной особенностью времени является его относительность. Все знают, как быстро проносятся воспоминания в памяти утопающего. И вот почему легко допустить, что иной человек переживает вновь весь период своей влюбленности в тот короткий миг, когда он расстегивает свои перчатки.
Вот именно такое состояние переживал Трисдаль, вернувшись в свою холостяцкую квартиру и застыв у стола. На этом столе в высокой красной вазе красовались какие-то странные зеленые цветы, представлявшие собой разновидность кактуса и снабженные длинными, перистыми листьями, плавно и мягко колыхавшимися при малейшем дуновении ветра.
Кактус, О. Генри
О. Генри
Кактус
  • 3
  • 1
  • 1
ru
Кітаптар
Я, слава Богу, в своей практике никогда не прибегал к розге. Но, признаюсь, став отцом довольно-таки капризного своего первого сына, Коки, я пришёл в тупик, что мне предпринять с ним.
Представьте себе сперва грудного, затем двух и трёхлетнего тяжёлого мальчика с большой головой, брюнета, с чёрными глазками, которыми он в упор исподлобья внимательно смотрит на вас. Это напряжённый, раздражённый, даже, может быть, злой или упрямо-капризный взгляд. Это вызов, взгляд, как бы говорящий: «А вот ничего же ты со мной не поделаешь!»
Когда поезд тронулся, Катя сняла шляпку, оправила шарфик и вдруг вскрикнула:
— Ай, какая досада! Посмотри! Купила такие чудные дорожные перчатки, только что надела, и вот уж пуговицы нет!
Пуговица, Надежда Тэффи
Que, despois de sua, morte fu Rainha.
Сamоens, Os Lusiadas, III.
«Ты, которая, после своей смерти стала королевой. Камоэнс, Луизиады, III (португал.).
В Коимбре, там, где Мондего катит свои золотоносные воды и где — наследие арабов — цветут душистые апельсинные деревья, дающие сразу и серебряные цветы, и золотые плоды в изумрудной листве, стоял в роскошном саду, подобного которому не было во всех четырех королевствах, мраморный дворец. Белый мрамор Сиерны, голубой — Цинтры, красный и желтый — Перо-Финьеро, зеленый и черный — Эстремоса — сочетали в нем свои рисунки; сотни колонн поддерживали полукруглые своды; колонны были и витые, подобно морским канатам, и тонкие, как пальмовые стволы, и тяжелые, как ноги гигантских слонов; но так были они переплетены со сквозными арабесками, подковообразными арками, чудесною резьбой, просвечивающей на солнце, что казалось, будто дворец не из мрамора, а из драгоценных окаменелых кружев. Потолки поднимались в нем округленные, подобно внутренностям пчелиных ульев, которыми славится Бейра, и в каждой ячейке их были лазоревые и золотые звезды; редчайшей мозаикой из кедрового дерева, бирюзы, золота и эмали выложены были стены и полы, так что казалось, будто радужная пыль с крыльев бесчисленных бабочек покрывает их.
Несмотря на продолжительное и самое близкое знакомство со мной, Шерлок Холмс никогда не говорил мне ни о родных своих, ни о своем детстве. Я начинал уже приходить к тому заключению, что он — круглый сирота и не имеет никого родных, как вдруг в один прекрасный день он, к великому удивлению моему, заговорил о своем брате.
Это было летом после вечернего чая; разговор наш велся как- то несвязно, перебегая скачками с одного предмета на другой, останавливаясь то на клубах, то на причинах, вследствие которых эклиптика изменила свое направление, пока не остановился, наконец, на вопросе об атавизме и наследственных наклонностях.
Войдя в залу станции Лубэн, я, прежде всего, взглянул на часы. Оставалось еще два часа десять минут до прихода экспресса в Париж. И вдруг почувствовал сильную усталость, будто прошел пешком десяток верст; я оглянулся вокруг, точно ожидал прочесть на стенах, как убить время, и, занятый всё той же мыслью, опять вышел на подъезд.
Улица, вроде бульвара, усаженная тощими акациями, поднималась вверх по холму между двумя рядами домов, различной высоты и архитектуры, как часто встречается в маленьких городах. На верхушке холма, в конце улицы, виднелась группа деревьев, как будто она кончалась парком.
Когда рабочие входят утром в мастерскую, там холодно, на всем лежит печать запустения. В одном конце большой комнаты стоит, как человек, беспомощно опустивший тощие руки, немая машина; колеса ее неподвижны, от нее веет тоской, а ведь обычно она своим стуком, своим могучим дыханием сотрясала весь дом, была сердцем, огромным сердцем производства.
Хозяин появляется из своего скромного кабинета и уныло говорит, обращаясь к рабочим:
Безработица, Эмиль Золя
В ожидании рассвета одиноко сидел я среди прибрежных песков Мертвого моря. Над землею носились еще призраки ночи, и ярко горела на черно-синей небесной равнине своим переливным огнем планета Иштар. Я сидел неподвижно и ждал. Вдали, в стороне Иерихона, негромко выли шакалы. Тихою, нежной дремотой вливалась мне в душу южная ночь…
Несмотря на то, что мучительная болезнь давно приковала фра Петара к постели, он все еще умел занимательно рассказывать, правда, лишь тогда, когда находились хорошие слушатели. Трудно сказать, в чем именно заключалась прелесть его рассказов. Во всем, что он рассказывал, было что-то мудрое и в то же время забавное. Но, кроме того, всякое слово его сопровождалось каким-то особым призвуком, словно звуковым ореолом, которого не было у других людей и который долго еще витал в воздухе после того, как угасало само слово. Поэтому каждое слово выражало больше, чем в обычной речи людей. И все это безвозвратно ушло.
Туловище, Иво Андрич
Человек, который сошел с корабля в Буэнос-Айресе в 1871 году, носил имя Иоганнес Дальманн и был пастором евангелической церкви; в 1939 году один из его внуков, Хуан Дальманн, служил секретарем в муниципальной библиотеке на улице Кордова и чувствовал себя совершенным аргентинцем. По материнской линии его дедом был тот самый Франсиско Флорес из второго линейного батальона, что погиб в предместьях Буэнос-Айреса от удара копьем в стычке с индейцами Катриэля; из этих несхожих линий Хуан Дальманн (возможно, сыграла роль германская кровь) выбрал линию романтического предка, или романтической гибели. Футляр с выцветшим даггеротипным портретом бородатого человека, старая шпага, счастье и смелость, порой слышимые в музыке, наизусть известные стихи «Мартина Фьерро», годы, вялость и замкнутость развили его своеобразный, но не показной креолизм. Дальманн сумел за счет некоторого самоограничения сохранить остатки усадьбы на Юге, принадлежавшей Флоресам; в его памяти запечатлелся ряд бальзамических эвкалиптов и винный розовый дом, некогда бывший алым. Дела, а возможно, и лень, удерживали Дальманна в городе. Лето за летом он довольствовался сознанием, что владеет усадьбой, и уверенностью, что дом дожидается его на своем месте в долине. В конце февраля 1939 года с ним произошел неожиданный случай.
Юг, Хорхе Луис Борхес
Молодая маркиза де Реннедон влетела, словно пуля, пронизавшая стекло, и, не успев еще заговорить, начала смеяться, смеяться до слез, точь-в-точь как месяц тому назад, когда объявила своей подруге, что изменила маркизу из мести — только из мести, и только один раз, потому что он, право, чересчур уж глуп и ревнив.
Баронесса де Гранжери бросила на канапе книгу, которую читала, и с любопытством смотрела на Анкету, заранее смеясь.
Избавилась, Ги де Мопассан
bookmate icon
Бір жазылыммен мыңдаған кітаптарды оқыңыз
Сіз кітапты емес, орыс тіліндегі ең үлкен кітапханаға кіру мүмкіндігін сатып аласыз.
fb2epub
Файлдарды осы жерге салыңыз, бір әрекетте 5 кітаптан асыруға болмайды